Вы здесь


"A few minutes later we had reached the lodgegates, a maze of fantastic tracery in wrought iron, with weatherbitten pillars on either side, blotched with lichens, and summounted by the boars' heads of the Baskervilles. The lodge was a ruin of black granite and bared ribs of rafters, but facing it was a new building, half constructed, the first fruit of Sir Charles's South African gold.
Through the gateway we passed into the avenue, where the wheels were again hushed amid the leaves, and the old trees shot their branches in a sombre tunnel.over our heads. Baskerville shuddered as he looked up the long, dark drive to where the house glimmered like a ghost at the farther end.
"Was it here?" he asked in a low voice.
"No, no, the yew alley is on the other side."
The young heir glanced round with a gloomy face.
"It's no wonder my uncle felt as if trouble were coming on him in such a place as this," said he. "It's enough to scare any man. I'll have a row of electric lamps up here inside of six months, and you won't know it again, with a thousand candlepower Swan and Edison right here in front of the hall door."
The avenue opened into a broad expanse of turf, and the house lay before us. In the fading light I could see that the centre was a heavy block of building from which a porch projected. The whole front was draped in ivy, with a patch clipped bare here and there where a window or a coat of arms broke through the dark veil. From this central block rose the twin towers, ancient, crenellated, and pierced with many loopholes. To right and left of the turrets were more modern wings of black granite. A dull light shone through heavy mullioned windows, and from the high chimneys which rose from the steep, high-angled roof there sprang a single black column of smoke.
"Welcome, Sir Henry! Welcome to Baskerville Hall!"
A tall man had stepped from the shadow of the porch to open the door of the wagonette. The figure of a woman was silhouetted against the yellow light of the hall. She came out and helped the man to hand down our bags.
"You don't mind my driving straight home, Sir Henry?" said Dr. Mortimer. "My wife is expecting me."
"Surely you will stay and have some dinner?"
"No, I must go. I shall probably find some work awaiting me. I would stay to show you over the house, but Barrymore will be a better guide than I. Good-bye, and never hesitate night or day to send for me if I can be of service."
The wheels died away down the drive while Sir Henry and I turned into the hall, and the door clanged heavily behind us. It was a fine apartment in which we found ourselves, large, lofty, and heavily raftered with huge baulks of age-blackened oak. In the great old-fashioned fireplace behind the high iron dogs a log-fire crackled and snapped. Sir Henry and I held out our hands to it, for we were numb from our long drive. Then we gazed round us at the high, thin window of old stained glass, the oak panelling, the stags' heads, the coats of arms upon the walls, all dim and sombre in the subdued light of the central lamp.
"It's just as I imagined it," said Sir Henry. "Is it not the very picture of an old family home? To think that this should be the same hall in which for five hundred years my people have lived. It strikes me solemn to think of it."
I saw his dark face lit up with a boyish enthusiasm as he gazed about him. The light beat upon him where he stood, but long shadows trailed down the walls and hung like a black canopy above him. Barrymore had returned from taking our luggage to our rooms. He stood in front of us now with the subdued manner of a well-trained servant. He was a remarkable-looking man, tall, handsome, with a square black beard and pale, distinguished features.
"Would you wish dinner to be served at once, sir?"
"Is it ready?"
"In a very few minutes, sir. You will find hot water in your rooms. My wife and I will be happy, Sir Henry, to stay with you until you have made your fresh arrangements, but you will understand that under the new conditions this house will require a considerable staff."
"What new conditions?"
"I only meant, sir, that Sir Charles led a very retired life, and we were able to look after his wants. You would, naturally, wish to have more company, and so you will need changes in your household."
"Do you mean that your wife and you wish to leave?"
"Only when it is quite convenient to you, sir."
"But your family have been with us for several generations, have they not? I should be sorry to begin my life here by breaking an old family connection."
I seemed to discern some signs of emotion upon the butler's white face.
"I feel that also, sir, and so does my wife. But to tell the truth, sir, we were both very much attached to Sir Charles and his death gave us a shock and made these surroundings very painful to us. I fear that we shall never again be easy in our minds at Baskerville Hall."
"But what do you intend to do?"
"I have no doubt, sir, that we shall succeed in establishing ourselves in some business. Sir Charles's generosity has given us the means to do so. And now, sir, perhaps I had best show you to your rooms."
A square balustraded gallery ran round the top of the old hall, approached by a double stair. From this central point two long corridors extended the whole length of the building, from which all the bedrooms opened. My own was in the same wing as Baskerville's and almost next door to it. These rooms appeared to be much more modern than the central part of the house, and the bright paper and numerous candles did something to remove the sombre impression which our arrival had left upon my mind.
But the dining-room which opened out of the hall was a place of shadow and gloom. It was a long chamber with a step separating the dais where the family sat from the lower portion reserved for their dependents. At one end a minstrel's gallery overlooked it. Black beams shot across above our heads, with a smoke-darkened ceiling beyond them. With rows of flaring torches to light it up, and the colour and rude hilarity of an old-time banquet, it might have softened; but now, when two blackclothed gentlemen sat in the little circle of light thrown by a shaded lamp, one's voice became hushed and one's spirit subdued. A dim line of ancestors, in every variety of dress, from the Elizabethan knight to the buck of the Regency, stared down upon us and daunted us by their silent company. We talked little, and I for one was glad when the meal was over and we were able to retire into the modern billiard-room and smoke a cigarette.
"My word, it isn't a very cheerful place," said Sir Henry. "I suppose one can tone down to it, but I feel a bit out of the picture at present. I don't wonder that my uncle got a little jumpy if he lived all alone in such a house as this. However, if it suits you, we will retire early to-night, and perhaps things may seem more cheerful in the morning."
I drew aside my curtains before I went to bed and looked out from my window. It opened upon the grassy space which lay in front of the hall door. Beyond, two copses of trees moaned and swung in a rising wind. A half moon broke through the rifts of racing clouds. In its cold light I saw beyond the trees a broken fringe of rocks, and the long, low curve of the melancholy moor. I closed the curtain, feeling that my last impression was in keeping with the rest.
And yet it was not quite the last. I found myself weary and yet wakeful, tossing restlessly from side to side, seeking for the sleep which would not come. Far away a chiming clock struck out the quarters of the hours, but otherwise a deathly silence lay upon the old house. And then suddenly, in the very dead of the night, there came a sound to my ears, clear, resonant, and unmistakable. It was the sob of a woman, the muffled, strangling gasp of one who is torn by an uncontrollable sorrow. I sat up in bed and listened intently. The noise could not have been far away and was certainly in the house. For half an hour I waited with every nerve on the alert, but there came no other sound save the chiming clock and the rustle of the ivy on the wall" (Arthur Conan Doyle. The Hound of the Baskervilles, 1902).

"Спустя несколько минут мы подъехали к железным воротам, необыкновенно фантастического узорчатого рисунка, с облупившимися от непогоды и поросшими мхом столбами. На самой верхушке красовался фамильный герб Бэскервилей с кабаньими головами. Домик привратника представлял из себя развалину из черного гранита с торчащими в виде ребер стропилами, а напротив него возвышалась новая неоконченная постройка, первый плод южно-африканского золота сэра Чарльса.
Мы проехали через ворота и въехали в аллею, ведущую к дому. Шум наших колес снова замер в упавших листьях, а ветви старых деревьев образовали свод над нашими головами. Бэскервиль вздрогнул при виде длинного темного въезда, в конце которого, подобно привидению, чуть виднелся дом.
- Это случилось здесь? – спросил он тихим голосом.
- Нет, нет, тисовая аллея находится по ту сторону.
Молодой наследник мрачно оглянулся вокруг.
- Неудивительно, что дядя предчувствовал несчастье, живя в подобной обстановке, - сказал он. – Это хоть кого испугает. Не пройдет и шести месяцев, как я непременно поставлю здесь ряд электрических ламп; вы и не узнаете этого места, когда перед входной дверью будет поставлена лампа Эдиссона или Свана в тысячу свечей.
Въезд заканчивался широким лужком, и через секунду мы оказались перед домом. Несмотря на сгущавшиеся сумерки, я успел заметить, что центр здания представлял из себя тяжелую массу с выступающим портиком. Весь передний фасад был покрыт ползущим плющом, среди которого выделялись окна и кое-где гербы.
В самом центре возвышались две совершенно одинаковые, старые, зубчатые, со многими бойницами башни. Справа и слева тянулись два более современных крыла из черного гранита. Сквозь завешенные окна изнутри проникал тусклый свет, а из высоких труб на крутой остроконечной крыше поднимался одинокий черный столб дыма.
- Добро пожаловать, сэр Генри, добро пожаловать в Бэскервильский замок!
От входной двери, находившейся в тени, отделилась высокая фигура человека, подошедшего открыть дверцы шарабана, а за ним обрисовался силуэт женщины, освещенной желтым светом изнутри. Она также подошла и помогла человеку вынести наши вещи.
- Вы ничего не имеете против того, чтобы я ухал прямо домой, сэр Генри? – спросил доктор Мортимер. – Моя жена ждет меня.
- Неужели вы не останетесь пообедать?
Нет, я должен ехать. Меня, вероятно, ожидает какое-нибудь дело. Я бы охотно остался, чтобы показать вам дом, но Барримор, наверное, лучше меня это сделает. До свидания. Если бы я вам понадобился, не стесняйтесь послать за мной во всякое время дня и ночи.
Как только замер стук колес отъезжавшего экипажа, мы вернулись в вестибюль, и входная дверь тяжело захлопнулась за нами. Мы оказались в красивой, высокой, большой комнате с потолочными балками из почерневшего от времени дуба. В большом старинном камине за высокой железной решеткой трещали дрова. Мы протянули к огню наши окоченевшие от долгой езды руки. Затем мы оглядели высокие, узкие окна с цветными стеклами, дубовые панели, оленьи головы и гербы на стенах, - все это слабо освещенное лампой в середине комнаты.
- Все это именно так, как я себе представлял, - сказал сэр Генри. – Не находите ли вы, что это олицетворение старинного фамильного очага? Я подумал, что это тот же зал, в котором в продолжение пяти сот лет жили мои предки! Я проникаюсь благоговением при мысли об этом.
Смуглое лицо его загорелось юношеским восторгом. Он стоял, освещенный ламповым светом; длинные тени ложились по стенам и висели над ним в виде балдахина.
Барримор вернулся из наших комнат, куда он отнес наши вещи, и стоял перед нами с покорным видом хорошо выдрессированного слуги. Это был человек замечательной наружности, - красивый, с прямой черной бородой и бледным, изящным лицом.
- Не пожелаете ли вы, сэр, чтоб вам тотчас подали обед?
- А он готов?
- Через несколько секунд он будет готов, сэр. В ваших комнатах приготовлена теплая вода. Моя жена и я будем счастливы, сэр Генри, вам послужить, пока вы не сделаете своих распоряжений, так как вы поймете, что при теперешних условиях в доме потребуется гораздо большее количество прислуги.
- Какие такие новые условия?
- Я хотел сказать, сэр, что сэр Чарльс вел такую уединенную жизнь, что мы вполне удовлетворяли его требованиям. Вы, конечно, пожелаете видеть общество, что, разумеется, повлечет за собою некоторые перемены в домашнем штате.
- Вы хотите сказать, что ваша жена и вы желаете оставить службу?
- В том только случае, если вы на это согласны, сэр.
- Но ведь ваша семья жила у нас при нескольких поколениях, ведь так? Мне было бы грустно, если бы мне пришлось в начале своей новой жизни разорвать старинную фамильную связь.
Мне казалось, что на бледном лице старого буфетчика изобразилось некоторое волнение.
- Я сам так думаю, сэр, да и моя жена также. Но, говоря откровенно, сэр, мы были осень привязаны к сэру Чарльсу, так что смерть его была для нас большим ударом, и вся эта обстановка связана с тяжелыми воспоминаниями. Я боюсь, что мы никогда больше не сможем жить спокойно в Бэскервильском замке.
- Но что же вы намерены делать?
- Я не сомневаюсь, сэр, что нам удастся затеять какое-нибудь дело. Щедрость сэра Чарльса дала нам на это возможность. А теперь, сэр, не провести ли мне вас в ваши комнаты?
Мы поднялись по двойной лестнице в галерею с балюстрадами, окружавшую со всех сторон верхнюю часть старинного вестибюля. Отсюда начинались два длинные корридора, тянувшиеся вдоль всего здания, куда выходили двери из всех спален. Моя комната находилась в одном этаже со спальной Бэскервиля, даже почти рядом с ней. Эти комнаты носили более современный характер, нежели средняя часть дома, а светлые обои и яркое освещение рассеяли немного наши первые тяжелые впечатления. Зато столовая, расположенная рядом с вестибюлем, казалась местом мрака и тени. Это была длинная комната со ступеньками, отделявшими эстраду, на которой помещались члены семьи, от нижней части комнаты, предоставлявшейся подчиненным. В одном конце столовой находились хоры для музыкантов и странствующих певцов. По закоптелому от дыма потолку над нашими головами висели черные балки. Возможно, что в прежние времена, когда эта комната освещалась рядом горящих факелов и тишина ее нарушалась бурным весельем пирующих гостей, то она казалась менее мрачной. Но теперь, когда в ней обедало, при слабом свете одной лампы с абажуром, только два джентльмэна в черных платьях, то голоса их невольно падали почти до шепота. На стене смутно виднелся целый ряд изображений предков, во всевозможных костюмах, начиная от рыцарей Елизаветы и кончая щеголем времен Регентства. Они, казалось, смотрели на нас со стены и подавляли нас своим молчаливым обществом. Мы почти не разговаривали, и я, по крайней мере, был рад, когда кончился обед и мы удалились в более современную биллиардную, чтобы выкурить папироску.
- Честное слово, это невеселое место, - заметил сэр Генри. – Я полагаю, что можно к этому привыкнуть, но в данный момент я чувствую себя несколько не в своей тарелке. Неудивительно, если дядя слегка потерял рассудок, живя в подобном доме в полном одиночестве. Если вы не имеете ничего против, то мы рано ляжем сегодня, и я надеюсь, что завтра нам все покажется в более приятном свете.
Прежде чем лечь в постель, я отдернул занавеску и выглянул из моего окна. Из него открывался вид на лужайку, как раз перед входной дверью. Далее в аллее завывал ветер и сильно качал деревья. Молодой месяц прорвался сквозь быстро бегущие по небу тучи и осветил своим холодным счетом выглядывавшие из-за деревьев зубчатые скалы и длинный извилистый край пустынных болот. Я поспешил спустить штору, чувствуя, что последние мои впечатления вполне гармонировали со всем предыдущим. Впрочем, это не были последние впечатления. Сильная усталость мешала мне спать, и я беспокойно ворочался с боку на бок, тщетно стараясь заснуть. Где-то далеко на часах пробили четверти, и затем в старом доме наступила мертвая тишина. Вдруг среди ночной тиши до моих ушей донеслись громкие ясные звуки, - это были подавленные, раздирающие душу рыдания женщины. Я сел на постели и стал прислушиваться. Звуки эти не могли исходить издалека, и я был твердо уверен, что плачущий находился в доме. Я с сильно напряженными нервами прождал с полчаса, но не услышал ничего, кроме боя часов и шуршания плюща по стене" (Перевод с английского А. Т., 1902. Источник: А. Конан-Дойль. Бэскервильская собака. Еще одно приключение Шерлока Хольмса//Вестник иностранной литературы, 1902. - №№ 1, с.161-202, № 2, с.148-172, № 3, с.172-198, № 5, с.63-86).

"Через несколько минут мы подъехали к воротам парка, фантастической путанице из железа с изношенными непогодою столбами, покрытыми мохом и увенчанными кабаньими головами из герба Баскервилей. Сторожка представляла собою развалины из черного гранита и стропил, но против нее находилось недостроенное новое здание, первое применение южно-африканского золота, вывезенного сэром Чарльзом.
Мы въехали в аллею, где шум колес был снова заглушен слоем упавших листьев, и старые деревья сходились в виде свода над нашими головами. Баскервиль содрогнулся, когда мы проезжали вдоль длинной темной аллеи, в конце которой смутно вырисовывался, как привидение, дом.
— Это случилось здесь? — спросил он тихим голосом.
— Нет, нет, тисовая аллея находится с другой стороны.
Молодой наследник бросил вокруг себя мрачный взгляд.
— Неудивительно, что дяде чувствовалось не по себе в подобном месте, — сказал он. — Тут всякий будет напуган. Не дальше как через полгода я поставлю ряд электрических фонарей, и вы не узнаете дома, когда подъезд будет освещен лампою Свана и Эдисона в тысячу свечей.
Аллея оканчивалась обширною площадкою, покрытою дерном, и мы увидели дом. При угасающем свете я заметил, что середина его представляла тяжелую мглу, из которой выделялся портик. Весь фасад был покрыт плющом, кое-где прорезанным окном или гербом, слабо светившимся сквозь плющ. От центральной массы подымались две башни, — древние, зубчатые, с множеством бойниц. Справа и слева примыкали к башням более новые пристройки из черного гранита. Из окон с частыми переплетами шел тусклый свет, а из труб на шпиле крутой крыши подымалась единственная струйка дыма.
— Добро пожаловать, сэр Генри! Добро пожаловать в Баскервиль-голль!
Из тени портика выступил высокий мужчина и открыл дверцу шарабана. На желтой стене передней проектировался женский силуэт. Она вышла и помогла мужчине забрать наш багаж.
— Не отпустите ли вы меня прямо домой, сэр Генри? — спросил доктор Мортимер. — Жена ожидает меня.
— Разве вы не пообедаете с нами?
— Нет, мне нужно ехать. По всей вероятности, меня дома ждет работа. Я бы остался, чтобы показать вам дом, но Барримор сделает это лучше меня. Прощайте и никогда не бойтесь посылать за мною днем ли, ночью ли, когда бы я ни понадобился.
Шум колес заглох вдали аллеи, пока сэр Генри и я вошли в переднюю, и дверь подъезда тяжело захлопнулась за нами. Мы очутились в красивом помещении, просторном, высоком, с тяжелым потолком из старого черного дуба. В большом, старинной постройки, камине трещал огонь. Сэр Генри и я протянули к нему руки, так как они у нас онемели от продолжительной езды. Затем мы осмотрелись кругом, — на высокие узкие окна со старыми мутными стеклами, на дубовые стены, на кабаньи головы, на гербы; все это было мрачно при тусклом освещении висевшей по середине комнаты лампы.
— Все здесь имеет совершенно такой вид, как я себе представлял, — сказал сэр Генри. — Не находите ли вы, что это типичный дом древнего рода? Подумать только, что в этом самом зале жили кровные мои пятьсот лет назад! Эта мысль порождает во мне какую-то торжественность.
Я видел, как загорелое лицо сэра Генри просияло детским восторгом. Он стоял посреди комнаты, и свет падал прямо на него, но от стен тянулись длинные тени, покрывавшие его как бы балдахином. Барримор, отнесший багаж в наши комнаты, вернулся. Он стоял перед нами в почтительной позе хорошо воспитанного слуги. Наружность его была замечательная; он был высок, красив, с черною бородою, ровно остриженною, и бледными тонкими чертами.
— Желаете ли вы, сэр, чтобы обед был тотчас же подан?
— Разве он готов?
— Он будет готов через несколько минут. В своих комнатах вы найдете теплую воду. Жена и я будем счастливы, сэр Генри, остаться у вас, пока вы не сделаете новых распоряжений, но вы, конечно, понимаете, что при новых условиях дом этот потребует значительного штата.
— Какие новые условия?
— Я хотел сказать, сэр, что сэр Чарльз вел очень уединенную жизнь, и мы были в состоянии исполнять его требования. Вы же, естественно, захотите видеть у себя более многочисленное общество, а потому вам потребуется иного рода домашнее хозяйство.
— Неужели вы и жена ваша хотите уйти от меня?
— Если и это не причинит вам неудобства.
— Но ведь ваше семейство жило у нас в продолжение нескольких поколений, не правда ли? Мне будет очень больно начать здесь свою жизнь разрывом старой семейной связи.
Мне показалось, что бледное лицо дворецкого выразило некоторое волнение.
— И мы с женой чувствуем то же самое, сэр. Но, по правде сказать, мы оба были очень привязаны к сэру Чарльзу; смерть его нанесла нам удар и сделала очень тяжелым пребывание в этих стенах. Я боюсь, что мы уже никогда не будем чувствовать себя хорошо в Баскервиль-голле.
— Что же вы намерены делать?
— Я не сомневаюсь, сэр, что нам удастся предпринять какое-нибудь дело. Щедрость сэра Чарльза дала нам на это возможность. A теперь, сэр, может быть, лучше будет показать вам ваши комнаты?
Вокруг верхней части древнего вестибюля шла галерея с перилами, и к ней примыкала двойная лестница. От этого центрального пункта во всю длину строения шли два длинных коридора, на которые выходили все спальни. Моя и сэра Генри спальни находились в одном и том же флигеле и были почти смежными. Эти комнаты казались гораздо более современными, чем центральная часть дома; светлые обои и многочисленные свечи несколько рассеяли мое первое мрачное впечатление.
Но столовая, выходившая в вестибюль, была мрачным и печальным местом. Это была длинная комната, разделенная уступом на эстраду, на которой сиживала семья, и на более низкую часть, где размещались подчиненные. На одном ее конце были хоры для музыкантов. Над нашими головами тянулись черные балки с закоптелым потолком над ними. Ряд ослепительных факелов и грубое веселье пиров старого времени, может быть, и смягчали угрюмый вид этой комнаты. Но теперь, когда двое мужчин в черном сидели при слабом освещении лампы с абажуром, поневоле хотелось говорить шёпотом, и чувствовалось угнетенное состояние. Мрачный ряд предков во всевозможных одеяниях, начиная от елизаветинского рыцаря, кончая щеголем времен регентства, смотрели на нас и наводили жуткое чувство своим молчаливым сообществом. Мы не много говорили, и я был рад, когда окончился наш обед, и мы могли уйти в более современную биллиардную и выкурить там папироску.
— Поистине не очень-то это весёлое место, — сказал сэр Генри. — Полагаю, что со временем можно настолько опуститься, чтобы примириться с ним, но теперь я чувствую себя неподходящим для него. Я не удивляюсь, что мой дядя немного свихнулся, если он жил в одиночестве в этом доме. Однако же, если вы ничего не имеете против, мы разойдемся пораньше сегодня, и авось завтра утром предметы покажутся нам более веселыми.
Я раздвинул занавеси, прежде чем лечь в постель, и посмотрел в окно. Оно выходило на зеленую лужайку у подъезда. За нею две группы деревьев шумели и раскачивались поднявшимся ветром. Серп луны выглядывал из-за бегущих облаков. При его холодном свете я увидел за деревьями ломаную линию скал и длинную, низкую впадину угрюмого болота. Я спустил занавеси, почувствовав, что мое последнее впечатление было не лучше первых.
A между тем оно было не самым последним. Я был утомлен, а спать мне не хотелось. Я ворочался с боку на бок, призывая сон, который не приходил. Где-то далеко куранты пробили четверти, и, за исключением этого звука, старый дом был погружен в гробовое молчание. И вдруг, среди полной тишины, я услыхал звук, ясный, отчетливый и безошибочный. Это было рыдание женщины, заглушенный, подавленный стон человека, терзаемого непреодолимым горем. Я сел на постели и стал напряженно слушать. Звук этот раздался вблизи и, конечно, был издан в самом доме. Я ожидал в продолжение получаса, все нервы мои были натянуты, но не услыхал ничего, кроме курантов и шелеста плюща на стене" (Перевод Е. Н. Ломиковской, 1902. Источник: А. Конан-Дойль. Собака Баскервилей. Приключение Шерлока Холмса//Новый журнал иностранной литературы, искусства и науки. - СПб. - 1902. - № 5.).

"Через несколько минут мы подкатили к воротам парка, представлявшим собою какую-то фантастическую плетенку из железа, с пострадавшими от непогоды столбами, поросшими мхом, на вершине которых красовались кабаньи головы, составлявшие принадлежность герба Баскервиллей. Старая сторожка была уже не что иное, как груда черного гранита и брусьев, однако против нее находилась неоконченная новая постройка, представлявшая собою первое употребление вывезенного сэром Чарльзом южноафриканского золота.
Шарабан въехал в аллею, и снова шум колес был заглушен толстым слоем опавших листьев. Старые деревья образовали точно туннель над нашими головами. Баскервилль вздрогнул, когда мы проезжали длинной темной аллеей. На окраине ее, точно привидение, смутно выделялся дом.
- Это случилось здесь? – спросил сэр Генри почти шопотом.
- Нет, нет; тисовая аллея находится с другой стороны.
Молодой наследник, мрачно осматривая все кругом, сказал:
- Нет ничего удивительного, что дяде жутко казалось в этом месте. Всякий может чувствовать себя здесь не по себе. Не позже, чем через полгода я устрою здесь целый ряд электрических фонарей, и дом сделается неузнаваем, когда подъезд будет освещен.
В конце аллеи была большая площадка, окаймленная дерном, и, подъехав к ней, мы увидели дом. Хотя начинало темнеть, но я приметил, что из середины его, хотя постройка была тяжела и мрачна, выделялся несколько только передний фасад. Весь фасад был покрыт плющом, за исключением тех мест, где были окна или помещались щиты с гербами. От центральной постройки выделялись две башни, древние, зубчатые, со множеством бойниц. Гораздо более новые сооружения соединялись с башнями как с левой, так и справой стороны. Они были из черного гранита. Довольно тусклый свет проходил из окон с весьма частыми переплетами, а из дымовых труб на шпице крутой крыши вилась одна только струйка дыма.
- Добро пожаловать в Баскервилль-Холл!
Так приветствовал нового владельца выступивший из тени портика высокий мужчина. Он открыл дверцу шарабана. На желтой стене передней отражалась тень женщины. Она тотчас вышла м помогла мужчине взять наш багаж.
- Вы ничего не будете иметь, сэр Генри, против того, если я сейчас уеду прямо домой? Жена ждет меня.
- Почему бы вам не пообедать с нами?
- Нет, благодарю. Мне необходимо ехать. Нет сомнения, что у меня скопилось много работы там, дома. Я бы охотно остался и показал вам дом, но Барримор исполнит это лучше меня. Покойной ночи и, пожалуйста, никогда не стесняйтесь посылать за мною и днем, и ночью, когда бы я вам не оказался нужным.
Едва сэр Генри и я вошли в переднюю, и затворилась за нами тяжелая дверь подъезда, как уже вдали аллеи не был слышен шум колес экипажа, увозившего доктора. Мы вошли в красивое помещение, просторное и высокое, с потолком из старого черного дуба. В большом, очень старинном камине пылал огонь. Так как от продолжительной езды при очень свежей погоде у нас онемели руки, то как сэр Генри, так и я поспешили протянуть их к огню. Вслед за тем мы начали осматриваться кругом. Высокие узкие окна с тусклыми стеклами, дубовые стены, кабаньи головы, гербы – все это казалось мрачным при слабом освещении висевшей посередине комнаты лампы.
- Это именно такая обстановка, как я всегда представлял себе. Не находите ли вы, что это выглядит весьма характерным для дома старинного рода? – спросил сэр Генри. – Когда задумаешься над этим и вспомнишь, что в этом замке еще пятьсот лет тому назад жили кровные предки, эта мысль вызывает во мне какое-то торжественное настроение.
Я приметил, что на загорелом лице сэра Генри появилось выражение, напоминавшее детский восторг. В эту минуту он стоял посреди комнаты, освещенный прямо падавшим на лицо его светом лампы.
В это время возвратился обратно Барримор, размещавший багаж в наших комнатах. Он стоял в почтительной позе в совершенстве знающего свое дело слуги. Наружность его невольно обращала на себя особенное внимание: высокий рост, ровно остриженная серная борода, бледные тонкие черты лица делали его очень красивым.
- Прикажете, сэр, тотчас подавать обед?
- Да разве он уже готов?
- Будет готов через несколько минут. В комнатах ваших приготовлена теплая вода. Как я, так и жена моя, сэр Генри, будем считать себя осчастливленными оставаться у вас до новых ваших распоряжений, потому что, конечно, вы признаете, что при новых условиях дом этот будет нуждаться в значительном количестве слуг.
- Какие же это новые условия?
- Я имел в виду, что сэр Чарльз жил чрезвычайно уединенно, и мы были в силах удовлетворять его требования. Между тем вы, совершенно понятно, захотите видеть у себя гораздо более многочисленное общество, а, следовательно, потребуется и другого рода домашнее хозяйство.
- Да разве вы и жена ваша желаете меня покинуть?
- Если только это не причинит вам затруднений, сэр.
- Однако ваша семья жила у нас в течение нескольких поколений, не так ли? Мне было бы крайне неприятно начать свое пребывание здесь разрывом старой связи двух семейств.
Мне показалось, что на бледном лице дворецкого выразилось некоторое волнение.
- Сэр, мы с женой чувствуем то же самое. Но надо сознаться, что мы были чрезвычайно преданы сэру Чарльзу, и смерть его нас так поразила, что жить в стенах этого замка нам невыносимо тяжело. Я опасаюсь, что никогда уже мы не будем чувствовать себя хорошо в Баскервиль-Холле.
- Как же вы намерены поступить?
- Я вполне уверен, что мы будем иметь возможность начать какое-либо дело. Великодушная щедрость сэра Чарльза обеспечила нам для этого средства. А теперь, сэр, не прикажете ли показать вам помещения в вашем замке?
Верхнюю часть старинной передней окружала галерея с перилами, а к ней шла двойная лестница. От этого центрального пункта два длинных коридора тянулись вдоль всего строения. Двери всех спальных комнат обращены были в эти коридоры. Спальни сэра Генри и моя были почти смежные и находились в одном и том же флигеле. Эти комнаты, очевидно, были несравненно более современными, нежели центральная часть дома. Светлые обои и большое количество свечей рассеяли мрачное впечатление, сделанное комнатой, пока не зажгли в ней огня.
Однако столовая, обращенная к передней, была мрачным и навевающим тоску местом. Она была длинна и разделялась уступом на эстраду, предназначенную для семьи владельцев замка, и менее возвышенную часть, где помещались служащие. По одну сторону ее устроены были хоры для музыкантов. Над головами нашими виднелись черного цвета балки с закоптелым потолком. Конечно, в былое время угрюмый и мрачный вид столовой скрашивался рядом ослепительных факелов и шумным, хотя и грубоватым весельем того времени. Между тем теперь, когда только двое мужчин в черном платье, при слабом освещении лампы с абажуром сидели в этой столовой, невольно чувствовалось какое-то угнетенное настроение и даже говорилось шопотом. Мрачный ряд изображений предков, от рыцаря времен Елизаветы и до щеголя времен Регентства включительно, казалось, внимательно следили за нами и вызывали в нас жуткое чувство своим безмолвным сообществом. Мы говорили между собою очень мало, и я весьма был доволен, когда окончился обед и мы с целью покурить перешли оттуда в более современную бильярдную.
- Говоря по совести, больно невеселое это место, - сказал сэр Генри. – Возможно, что мало по малу можно настолько пуститься, чтобы с этим местом совершенно примириться, но пока этого не случилось, в настоящее время я чувствую себя для него совершенно непригодным. Не удивляюсь, что мой дядя немного помешался, живя одиноко в подобном доме. Если вы ничего не имеете против, отправимся на покой пораньше. Надеюсь, что быть может завтра все покажется нам веселее и приятнее.
Войдя в свою спалю, прежде чем лечь, я подошел к окну и, раздвинув занавеси, увидел, что окно обращено было к зеленой лужайке перед подъездом. Позади ее две кущи деревьев шумели листвой, сильно раскачиваемые поднявшимся ветром. За мчавшимися по небу облаками проглядывал полумесяц. Благодаря его неверному свету, я увидел за деревьями кривую линию скал и длинную низменность болота. Опустив занавесь, я почувствовал, что последнее впечатление, произведенное на меня этой картиною, едва ли было приятнее первых.
Однако и это впечатление не оказалось последним. Хотя я был утомлен, но мне не спалось. Ворочаюсь с боку на бок, я старался уснуть, но безуспешно. Где-то далеко пробили часы, но помимо этого звука в старом доме царила гробовая тишина. И вдруг среди этого мертвенного затишья я услышал ясный и безошибочный звук. Сомнений быть не могло: этот звук был рыданием женщины, это был подавленный, глухой стон человека, очевидно терзаемого безысходным горем. Я присел на постели и напряженно слушал. Так как звук этот раздался где-то неподалеку и, несомненно, в самом доме, я надеялся, что он повторится, и я снова его услышу. Я ожидал в продолжение получаса, все нервы мои были страшно напряжены, но я не услышал ничего, кроме боя часов и шелеста плюща, обвивавшего стену" (Перевод Н. Н. Мазуренко. Источник: Конан-Дойль. Легенда о собаке Баскервиллей//Приключения сыщика Шерлока Холмса: Знак четырех. [Легенда о собаке Баскервиллей]. - Санкт-Петербург: Вестник полиции, 1908.).

"Несколько минуть спустя, мы были уже у воротъ замка. Ворота были старинныя, построены изъ камня и желѣза, столбы были полуразрушены и покрыты плѣсенью и лишаями. Домъ привратника обратился въ развалину изъ чернаго гранита, но рядомъ стояла совсѣмъ еще новенькая постройка, сооруженная, конечно, на добытыя сэромъ Чарльзомъ въ Южной Африкѣ, деньги. Мы въѣхали въ темную аллею. Высокія старыя деревья сплетали свои вѣтви надъ нашими головами, точно мы двигались по темному тоннелю. Вдали сверкали огонь¬ки замка. Баскервиль вздрогнулъ.
— Это было здѣсь?— спросилъ онъ тихо.
— О, нѣтъ! Тисовая аллея находится на противоположной сторонѣ,— поспѣшно отвѣтилъ Мортимеръ.
Молодой наслѣдникъ угрюмо оглянулся.
— Не удивительно, что дядя страдалъ меланхоліёй, живя здѣсь,—сказалъ онъ,— эта картина можетъ навести уныніе на любого человѣка. Не позже шести мѣсяцевъ, я заведу здѣсь электрическое освѣщеніе. У подъѣзда замка я поставлю фонарь въ тысячу свѣчей, системы Свана и Эдиссона. Вы тогда не узнаете этой аллеи.
На концѣ аллеи оказалась круглая лужайка, въ серединѣ которой стоялъ домъ. Въ сумеркахъ я различалъ тяжеловѣсное зданіе съ портикомъ. Весь его фронтонъ былъ покрыть плющемъ, изъ котораго выглядывали окна и гербы. Изъ этой каменной массы, какъ бы выростали двѣ старинныя башни, снабженныя бойницами, а далѣе шла пристройка изъ чернаго гранита, уже болѣе новаго происхожденія. Изъ оконъ вырывался скудный свѣтъ, а изъ высокой трубы, поднимавшейся надъ остроконечной крышей, вилась узенькая струйка дыма.
— Добро пожаловать, сэръ Генри, — раздался голосъ.
Высокаго роста человѣкъ выступилъ изъ тѣни и открылъ дверцу коляски. Къ нему присоединилась женщина, которая стала помогать выбирать наши чемоданы изъ коляски.
— Вы не обидитесь на меня, сэръ Генри, если я проѣду прямо домой, жена ждетъ меня,— сказалъ Мортимеръ.
— О нѣтъ, вы должны остаться съ нами обѣдать.
— Увы, къ сожалѣнію, не могу. У меня, навѣрное, накопилась цѣлая уйма работы. Конечно, мнѣ было бы пріятно показать вамъ замокъ, но Барриморъ сдѣлаетъ это лучше меня. И такъ, до свиданія! Если я вамъ понадоблюсь, то посылайте за мной немедленно. Днемъ и ночью я къ вашимъ услугамъ.
Простившись съ Мортимеромъ, мы вступили въ замокъ. Входная дверь тяжело захлопнулась за нами. Мы очутились въ довольно красивомъ помѣщеніи. Это была большая, высокая, съ потолкомъ изъ громадныхъ дубовыхъ балокъ, комната. Въ болыпомъ старинномъ очагѣ пылалъ огонь. Мы подошли и стали грѣться, поглядывая на высокое, узкое окно изъ цвѣтного стекла, на дубовыя панели, на головы оленей и гербы по стѣнамъ.
— Все это именно такъ и есть, какъ я себѣ представлялъ. Не правда ли, это типичный, старый замокъ? Только подумать, что здѣсь цѣлыя пятьсотъ лѣтъ жили мои предки. Право, при этой мысли, мною овладѣваетъ какое-то необычайное чувство.
Я взглянулъ на своего компаніона. Онъ стоялъ въ свѣтѣ лампы, но темныя тѣни, сползая внизъ по стѣнамъ, нависали надъ нимъ какъ черный балдахинъ. Барриморъ успѣлъ отнести куда слѣдуетъ нашъ багажъ и стоялъ передъ сэромъ Генри. Это былъ высокій, красивый человѣкъ, съ окладистой черной бородой и блѣднымъ лицомъ.
— Прикажете подавать обѣдъ сейчасъ, сэръ?— спросилъ онъ.
— А обѣдъ готовь?
— Черезъ нѣсколько минутъ будетъ готовь. Я и моя жена будемъ счастливы служить вамъ до тѣхъ поръ, пока вы не сдѣлаете новыхъ распоряженій по замку. При новыхъ условіяхъ здѣсь понадобится гораздо болѣе прислуги.
— Про какія новыя условія вы говорите?
— Я хотѣлъ сказать, что сэръ Чарльзъ велъ очень уединенную жизнь и для того, чтобы ему прислуживать, насъ двоихъ съ женой было совершенно достаточно. Вы, конечно, будете принимать большое общество, и, поэтому, перемѣны въ хозяйствѣ необходимы.
— Неужели вы съ женой хотите насъ покинуть?
— Если только вы, сэръ, позволите.
— Но, вѣдь, ваше семейство служило этому замку нѣсколько поколѣній? Мнѣ было бы очень грустно разстаться съ такими старыми слугами.
Блѣдное лицо дворецкаго обнаружило признаки волненія.
— Намъ съ женой самимъ непріятно покидать васъ. По правдѣ сказать насъ очень огорчила смерть сэра Чарльза. Мы были привязаны къ нему. Послѣ его ужасной кончины житье въ этомъ мѣстѣ для насъ стало очень тягостно. Оттого мы и хотимъ уйти отсюда.
— Но что же вы думаете дѣлать?
— По всей вѣроятности, я займусь торговлей. Благодаря. щедрости сэра Чарльза у насъ есть небольшой капиталъ. А теперь, сэръ, не прикажете ли проводить васъ въ ваши комнаты?
Зала, въ которой мы сидѣли, раздѣляла зданіе на двѣ части. Два длинныхъ коридора шли отъ залы къ противоположнымъ концамъ зданія. Моя спальня оказалась въ той же части дома, какъ и спальня сэра Чарльза. Комната была оклеена свѣтлыми обоями, въ ней горѣло много свѣчей и, вообще, видъ ея былъ таковъ, что я оправился въ ней немного отъ тяжелаго впечатлѣнія, произведеннаго на меня залой замка. Зато столовая производила чрезвычайно мрачное впечатлѣніе. Это была большая, длинная комната, дѣлившаяся на двѣ половины. Полъ въ одной изъ этихъ половинъ былъ приподнять и образовалъ нѣчто въ родѣ эстрады. Въ старыя времена это возвышеніе предназначалось для господь, тогда какъ остальная часть залы служила мѣстомъ для подчиненныхъ и слугъ. Въ одномъ концѣ залы виднѣлась галлерея для оркестра. Надъ нашими головами чернѣли толстыя балки, а изъ-за нихъ виднѣлся закопченый дымомъ потолокъ. Если бы вернуть старое время, зажечь много смоляныхъ факеловъ и освѣтить эту комнату, она, можетъ-быть, и выглядѣла бы весело. Но теперь, въ XIX вѣкѣ, съ двумя джентльмэнами, одѣтыми въ черное и сидящими за обѣденнымъ столомъ, около лампы подъ абажуромъ, обѣденная зала Баскервиля производила впечатлѣніе могильнаго склепа.
Мрачныя лица рыцарей временъ Елизаветы и франтовъ эпохи регентства смотрѣли на насъ со стѣнъ и пугали насъ своимъ молчаніемъ. Говорили мы другъ съ другомъ очень мало, находясь въ подавленномъ состояніи, и я былъ невыразимо радъ, когда этотъ обѣдъ наконецъ кончился. Мы удалились въ билліардную курить сигары.
— Ей-Богу, это вовсе не веселый домикъ,— сказалъ сэръ Генри, — здѣсь можно, говоря попросту, издохнуть, и я уже теперь чувствую себя выбитымъ изъ колеи. Неудивительно, если мой дядюшка сталъ шерохливымъ, проживъ здѣсь одинъ такъ долго. Давайте лучше ляжемъ пораньше спать, можетъ-быть, утромъ замокъ понравится намъ болѣе, чѣмъ теперь.
Оставшись, наконецъ, одинъ, я отдернулъ занавѣску и глянулъ въ окно. Передо мной было открытое пространство, поросшее травой. Далѣе шелъ кустарникъ, гнущійся подъ напоромъ сильнаго вѣтра. Полумѣсяцъ изрѣдка показывался изъ-за тучъ, и при его холодномъ свѣтѣ я увидалъ отдаленныя очертанія новой степи и ея сѣрыя, молчаливый скалы. Я закрылъ занавѣсъ, сознавая, что послѣднее впечатлѣніе не лучше предыдущихъ.
Впрочемъ, это не было послѣднимъ впечатлѣніемъ, вынесеннымъ мною за этотъ день. Я долго не могъ заснуть на новомъ мѣстѣ и безпокойно ворочался съ боку на бокъ. Тишина, царящая въ домѣ, нарушалась каждыя пятнадцать минуть боемъ часовъ съ курантами. И вдругъ въ этомъ гробовомъ безмолвіи ночи раздался явственный плачъ женщины; это рыдалъ человѣкъ, угнетаемый тяжелою скорбью. Я сѣлъ на постели и началъ напряженно прислушиваться. Кто-то плакалъ въ домѣ и, повидимому, недалеко отъ меня. Затѣмъ все смолкло опять. Съ напржяіенными до крайности нервами я ждалъ съ полчаса еще, думая снова услышать это ужасное рыданіе, но ничего не было слышно, кромѣ боя часовъ и шелеста плюща на стѣнѣ" (Перевод Н. Д. Облеухова, 1903. Источник: А. Конан-Дойль. Баскервильская собака /Перевод Н. Д. Облеухова. 2-е изд. - М.: Издание Д.П. Ефимова, 1906. - 240 с.).

"Спустя немного, мы подъехали к воротам. У ворот были какие-то развалины из черного гранита и досок, а против них большое недоконченное строение - первое начинание сэра Чарльза. Мы въехали в аллею, и под нами снова был мягкий ковер из опавших листьев. а над нами темные, печальные своды из сомкнувшихся деревьев. Баскервиль вздрогнул, вглядевшись в длинную, мрачную аллею, в конце которой, как неясный призрак, виднелся дом.
Молодой человек печально огляделся вокруг.
- Нет ничего удивительного, что дяде мерещились всякие опасности; тут каждому станет не по себе. Я сейчас же устрою ряд электрических фонарей, а перед самым входом поставлю большую лампу Свэна и Эдиссона в сто свечей. И все переменится.
Из тени портика вышел высокий человек и открыл дверцы шарабана. В желтом свете передней виднелся силуэт женщины: она вышла и стала помогать выносить вещи.
- Вы простите меня, я хочу отправиться прямо домой, - сказал доктор Мортимер, - жена ждет меня.
- Мне необходимо ехать. Может быть больные уже ждут. Я бы остался показать вам дом, но Барримор наверно лучше сделает это. До свиданья. И помните, что я всегда к вашим услугам; и днем и ночью можете послать за мною.
Мы вошли в залу, и за нами захлопнулась тяжелая дверь.
Барримор отнес наши вещи, вошел в комнату и остановился перед нами с почтительностью хорошего слуги. Он был очень красив: высокий. с прямой черной бородой и бледными тонкими чертами лица.
- Прикажете подавать обед?
- Он готов?
- Будет готов через несколько минут, сэр. Теплая вода уже в ваших комнатах. Позвольте, сэр, я укажу вам ваши комнаты.
Кругом всего старого вестибюля шла галлерея с двойною лестницей, а от нее в обе стороны - коридоры, во всю длину здания. Сюда выходили спальни. Моя и сэра Генри были почти рядом. Эти комнаты были новее, чем средняя часть дома, а светлые обои и множество свечей немного рассеяли первое мрачное впечатление.
За обедом мы мало разговаривали. Я был рад, когда обед кончился, и мы перешли в более современную биллиардную, где и закурили.
- Невеселое местечко, - сказал сэр Генри. - Пожалуй, можно со временем привыкнуть, но пока мне очень не по себе. Не удивляюсь, что дядя свихнулся, живя тут один. разойдемся сегодня пораньше, может быть, завтра утром будет казаться лучше.
Перед тем, как лечь, я раздвинул занавески и посмотрел в окно: оно выходило на широкую полянку, за которою несколько деревьев печально гнулись от ветра. Я устал, но был возбужден и не мог заснуть, ворочался с боку на бок, думал о сне, но сон не приходил. мертвая тишина висела над старым домом. Только где-то далеко пробили часы. И вдруг, в этом молчании ночи раздался звук: ясный, определенный, громкий. То было женское рыданье, безутешное, отчаянное, которое порождается затаенным горем. Я сел и стал прислушиваться. Это было недалеко и наверное в доме. Я ждал около минуты, напряженно, каждым нервом, но слышал только бой часов и шелест плюща на стене" (Источник: Конан-Дойль. Тайны Гримпенского болота. Перевод неизвестного автора. - М.: Типогр. АО "Московское изд-во", 1915. - 64 с. - (Библиотека романов).

"Через несколько минут мы подъехали к воротам — железной решётке между двух каменных столбов, увенчанных гербом Баскэрвиллей. Мы выехали через ворота на аллею, где старые деревья сплетались ветвями над нашей головой. Баскэрвилль вздрогнул.
— Это случилось здесь? — спросил он тихо.
— Нет, нет. Тиссовая аллея с другой стороны.
Сэр Генри угрюмо посмотрел вокруг.
— Немудрено, что дядя мучился предчувствием беды, — сказал он.
Аллея вывела нас на лужайку. Перед нами высился замок. В полумраке я увидел массивное строение с выступающим подъездом. Весь фасад был покрыт плющом, темный покров которого был тут и там прорезан узкими окнами. Над главным корпусом возвышались две башни, старинные, зубчатые, с многочисленными бойницами. Вправо и влево от башен было по флигелю более поздней постройки.
— Добро пожаловать, сэр Генри! Добро пожаловать!
Высокий человек вышел из тени, подъезда и открыл дверцы кареты. Подошла женщина и помогла внести наши вещи.
Мортимер простился.
— Моя жена ждет меня, — сказал он. — До свидания! В любую минуту дня и ночи можете послать за мною, если я вам буду нужен.
Мы вошли в прихожую. В большом старинном камине за высокой железной решёткой трещали дрова. Мы согрели окоченевшие руки, затем осмотрели высокие узкие окна с узорами из цветного стекла, дубовую обшивку стен, оленьи рога, фамильные гербы на стенах, едва освещенные висячей лампой.
Берримор отнес вещи в наши комнаты и вернулся: он стоял перед нами, высокий, красивый, с черной подстриженной бородкой и бледным тонким лицом.
— Обед будет готов через несколько минут. Горячая вода для умыванья подана в комнаты. Мы с женою были бы рады, сэр Генри, остаться при вас, но вы сами увидите, что при новых условиях вам понадобится большой штат прислуги.
— При каких новых условиях?
— Сэр Чарльз жил очень уединенно, и мы с женою могли справиться со всей домашней работой. Но вы, конечно, будете вести более открытый образ жизни, и вам понадобится новый штат прислуги.
— Вы хотите сказать, что собираетесь покинуть службу в замке?
— Лишь тогда, когда это будет вам удобно.
— Но я слышал, что ваша семья из рода в род жила у Баскэрвиллей. Мне было бы очень жаль порвать эту старую связь.
— И мне тоже жаль, сэр. Но мы с женою были очень привязаны к покойному сэру Чарльзу, и его смерть нас так потрясла, что нам тяжело оставаться здесь.
— Что вы собираетесь делать?
— Сэр Чарльз оставил нам наследство, которое даст нам возможность начать какое-нибудь дело. Разрешите, сэр, проводить вас в ваши комнаты.
Под потолком старой прихожей была галлерея, к которой вела широкая лестница; от площадки лестницы два длинных коридора тянулись по всему фасаду здания. В коридоры выходили двери всех комнат. Моя спальня оказалась в одном флигеле и почти рядом со спальней Баскэрвилля. Эти комнаты, оклеенные прелестными обоями и ярко освещенные, несколько сгладили мрачное впечатление первых минут.
Но столовая, расположенная за прихожей, показалась мне крайне неприветливой. Черные балки были перекинуты под закоптевшим потолком. Может быть, когда-то ряды пылающих факелов и грубое веселье пирушки придавали уют этой столовой, но нам было не по себе, и мы невольно говорили вполголоса. Портреты предков, начиная со времен Елизаветы и до наших дней, глядели на нас со стен. Беседа не клеилась, и я почувствовал облегчение, когда, закончив трапезу, мы перешли в новую биллиардную, чтобы покурить.
Мы рано легли. Я был утомлен, но не мог уснуть. Каждые четверть часа издалека доносился бой курантов. Но в старом доме царила мертвая тишина. И затем внезапно в молчанье ночи я услышал заглушённое рыданье женщины. Я вскочил и стал прислушиваться... Звук доносился не откуда-нибудь издалека, а безусловно из замка. Я ждал полчаса, но не услышал ничего, кроме курантов и шуршанья плюща на стене..." (Перевод в обработке Н. Войтинской. Источник: Конан-Дойль А. Баскэрвилльская собака. - Л.: Лениздат, 1947).

"Через несколько минут мы подъехали к узорным чугунным воротам с двумя обомшелыми колоннами, которые увенчивались кабаньими головами — гербом Баскервилей. Каменный домик привратника был ветхий, с обнажившимися стропилами, но перед ним стояло новое, еще незаконченное строение — первый плод, принесенный южноафриканским золотом сэра Чарльза.
За воротами шли два ряда высоких старых деревьев; их ветви смыкались сумрачным сводом у нас над головой. Стук колес снова потонул в шорохе листьев. Баскервиль содрогнулся, глядя в длинный темный прогал аллеи, в конце которого виднелись призрачные очертания дома.
— Это случилось здесь? — тихо спросил он.
— Нет, нет, в тиссовой аллее, она с другой стороны.
Молодой наследник бросил вокруг себя хмурый взгляд.
— Меня нисколько не удивляет, что, живя здесь, дядя все время ждал какой-то беды, — сказал он. — Тут кого угодно возьмет страх. Подождите, не пройдет и полугода, как я проведу сюда электричество, и вы не узнаете этих мест! У входа будут гореть фонари Эдисона и Свана, по тысяче свечей каждый.
За аллеей открывался широкий газон, и, обогнув его, мы подъехали к дому. В сумерках я мог разглядеть лишь массивный фасад и террасу. Все было сплошь увито плющом, оставлявшим открытыми только оконные амбразуры да овалы гербов. Две старинные зубчатые башни с бойницами поднимались над этой частью здания. Справа и слева к ним примыкали два крыла из черного гранита, позднейшей пристройки. Сквозь окна со множеством переплетов на газон лился неяркий свет, над крутой остроконечной крышей с высокими трубами вставал столб темного дыма.
— Добро пожаловать сэр Генри! Добро пожаловать в Баскервиль-холл!
Высокий человек выступил из тени, падавшей от террасы, и открыл дверцу коляски. В освещенных дверях холла показался силуэт женщины. Она тоже подошла к нам и помогла мужчине снять наши чемоданы.
— Сэр Генри, вы не будете возражать, если я поеду прямо домой? — сказал доктор Мортимер.— Меня ждет жена.
— Останьтесь, пообедайте с нами!
— Нет, право не могу. Дел, вероятно, тоже много накопилось. Я бы с удовольствием сам показал вам дом, но Бэрримор сделает это лучше меня — он прекрасный гид. Всего хорошего! И помните, когда бы я вам ни понадобился, днем или ночью, не стесняйтесь посылать за мной.
Стук колес постепенно замер в глубине аллеи, тяжелая дверь захлопнулась за нами.
Холл, в котором мы очутились, был очень красив — просторный, высокий, с массивными стропилами из потемневшего от времени дуба. В старинном камине с чугунной решеткой для дров потрескивали и шипели поленья. Продрогнув после долгой езды, мы с сэром Генри протянули руки к огню. Потом стали разглядывать дубовую обшивку холла, высокое узкое окно с цветными стеклами, оленьи головы и гербы на стенах, смутно видневшиеся в неярком свете люстры.
— Я именно так и представлял себе все это, — сказал сэр Генри. — Настоящее родовое гнездо, правда? Подумать только — ведь мои предки жили в этом самом доме в течение пяти веков! Как вспомнишь об этом, так невольно настраиваешься на торжественный лад.
Его смуглое лицо горело ребяческим восторгом. Он стоял в круге света, падавшего от люстры, а длинные тени ложились по стенам и черным пологом сгущались над ним. Бэрримор разнес наши чемоданы по комнатам и, вернувшись, почтительно склонился перед нами, как и подобало хорошо вышколенному слуге. Наружность у него была незаурядная — высокий, представительный, с окладистой черной бородой, оттенявшей бледное благообразное лицо.
— Прикажете подавать обед, сэр?
— А готово?
— Черев несколько минут, сэр. Горячая вода у вас в комнатах. Мы с женой будем счастливы, сэр Генри, остаться здесь на первых порах, но ведь при новых порядках вам потребуется большой штат.
— При каких новых порядках?
— Я хочу сказать, что сэр Чарльз вел уединенный образ жизни и мы вдвоем вполне могли обслужить его, а вы, сэр, вероятно, будете жить более широко и вам придется налаживать все по-новому.
— Значит, вы с женой хотите получить расчет?
— Если только это не причинит вам каких-либо неудобств, сэр.
— Но ведь ваши предки в течение нескольких поколений жили в Баскервиль-холле. Мне бы очень не хотелось с первых же своих шагов здесь порывать старые семейные связи.
Я подметил следы волнения на бледном лице лакея.
— Нам с женой это тоже не легко, сэр. Но, сказать вам правду, мы были очень привязаны к сэру Чарльзу и до сих пор никак не оправимся после его смерти. Нам тяжело здесь оставаться. Мы уже не можем чувствовать себя в Баскервиль-холле, как прежде.
— Что же вы собираетесь предпринять?
— Я надеюсь, сэр, что нам удастся наладить какое-нибудь дело. Ведь сэр Чарльз не оставил нас своей щедростью. А теперь разрешите показать вам ваши комнаты.
Верх старинного холла был обведен перильчатой галереей, на которую вела двухпролетная лестница. Оттуда вдоль всего здания тянулись два длинных коридора, куда выходили все спальни. Моя была в одном крыле со спальней Баскервиля, почти дверь в дверь. Эти комнаты оказались более современными, чем центральная часть дома, а светлые обои и множество зажженных свечей сразу же смягчили тяжелое впечатление, которое создалось у меня по приезде в Баскервиль-холл.
Однако столовая в нижнем этаже поразила нас своим сумрачным видом. Это была длинная комната с возвышением для хозяйского стола, отделенным одной ступенькой от той ее части, где полагалось сидеть лицам низшего звания. В дальнем конце были хоры для менестрелей. Высоко у нас над головой чернели огромные балки, за которыми виднелся закопченный потолок. Очень может быть, что пылающие факелы, красочность и буйное веселье стародавних пиров смягчали мрачность этой комнаты, но сейчас, когда в ней под единственной лампой с абажуром сидели двое джентльменов, одетых во все черное, их голоса как-то сами собой звучали приглушенно, и настроение у них было несколько пониженное. Длинная вереница предков в самых разнообразных костюмах — начиная с вельможи эпохи королевы Елизаветы и кончая щеголем времен Регентства — взирали на нас со стен, удручая своим молчанием. Разговор за столом как-то не клеился, и я почувствовал облегчение, когда, закончив обед, мы перешли курить в биллиардную — комнату вполне современную.
— Что и говорить, обстановка не из веселых, — сказал сэр Генри. — Ко всему этому, конечно, можно притерпеться, но сейчас я чувствую себя не в своей тарелке. Не удивительно, что мой дядюшка нервничал, живя один в таком доме. Ну что ж, давайте, пожалуй, разойдемся. Может быть утром нам покажется здесь не так уж уныло. Прежде чем лечь спать, я открыл штору и посмотрел в окно. Оно выходило на газон перед парадной дверью. Позади газона, раскачиваясь на ветру, стонали высокие деревья. В просвете между быстро бегущими облаками проглянул месяц. В его холодном сиянии, за деревьями виднелась неровная гряда скал и длинная линия мрачных болот. Я задернул штору, убедившись, что последнее мое впечатление от Баскервиль-холла ничуть не противоречит первому.
Но оно оказалось не последним. Несмотря на усталость, я все-таки не мог заснуть и, ворочаясь с боку на бок, тщетно призывал к себе сон. Где-то далеко часы отбивали каждые пятнадцать минут, и больше ничто не нарушало мертвой тишины, царившей в доме. И вдруг в глухую полночь моего слуха коснулся совершенно явственный звук, в природе которого сомневаться не приходилось. Это были рыдания, приглушенные, судорожные всхлипывания женщины, чье сердце разрывалось от горя. Я приподнялся на кровати и стал напряженно вслушиваться. Плач раздавался где-то близко, в самом доме. Я прождал с полчаса, насторожившись всем своим существом, но не услышал больше ничего, кроме боя часов и шороха плюща, увивавшего стены" (Перевод Н. Волжиной. Источник: Дойл А. К. Собака Баскервилей: Повесть / Пер. с англ. Н. Волжиной. - Владимир: Владимирское книжное издательство, 1956. - 160 с.).