Вы здесь

Поездка в Девоншир

"Over the green squares of the fields and the low curve of a wood there rose in the distance a grey, melancholy hill, with a strange jagged summit, dim and vague in the distance, like some fantastic landscape in a dream. Baskerville sat for a long time his eyes fixed upon it, and I read upon his eager face how much it meant to him, this first sight of that strange spot where the men of his blood had held sway so long and left their mark so deep. There he sat, with his tweed suit and his American accent, in the corner of a prosaic railway-carriage, and yet as I looked at his dark and expressive face I felt more than ever how true a descendant he was of that long line of high-blooded, fiery, and masterful men. There were pride, valour, and strength in his thick brows, his sensitive nostrils, and his large hazel eyes. If on that forbidding moor a difficult and dangerous quest should lie before us, this was at least a comrade for whom one might venture to take a risk with the certainty that he would bravely share it.
The train pulled up at a small wayside station and we all descended. Outside, beyond the low, white fence, a wagonette with a pair of cobs was waiting. Our coming was evidently a great event, for station-master and porters clustered round us to carry out our luggage. It was a sweet, simple country spot, but I was surprised to observe that by the gate there stood two soldierly men in dark uniforms who leaned upon their short rifles and glanced keenly at us as we passed. The coachman, a hardfaced, gnarled little fellow, saluted Sir Henry Baskerville, and in a few minutes we were flying swiftly down the broad, white road. Rolling pasture lands curved upward on either side of us, and old gabled houses peeped out from amid the thick green foliage, but behind the peaceful and sunlit countryside there rose ever, dark against the evening sky, the long, gloomy curve of the moor, broken by the jagged and sinister hills.
The wagonette swung round into a side road, and we curved upward through deep lanes worn by centuries of wheels, high banks on either side, heavy with dripping moss and fleshy hart’s tongue ferns. Bronzing bracken and mottled bramble gleamed in the light of the sinking sun. Still steadily rising, we passed over a narrow granite bridge and skirted a noisy stream which gushed swiftly down, foaming and roaring amid the grey boulders. Both road and stream wound up through a valley dense with scrub oak and fir. At every turn Baskerville gave an exclamation of delight, looking eagerly about him and asking countless questions. To his eyes all seemed beautiful, but to me a tinge of melancholy lay upon the countryside, which bore so clearly the mark of the waning year. Yellow leaves carpeted the lanes and fluttered down upon us as we passed. The rattle of our wheels died away as we drove through drifts of rotting vegetation - sad gifts, as it seemed to me, for Nature to throw before the carriage of the returning heir of the Baskervilles.
"Halloa!" cried Dr. Mortimer, "what is this?"
A steep curve of heath-clad land, an outlying spur of the moor, lay in front of us. On the summit, hard and clear like an equestrian statue upon its pedestal, was a mounted soldier, dark and stern, his rifle poised ready over his forearm. He was watching the road along which we travelled.
"What is this, Perkins?" asked Dr. Mortimer.
Our driver half turned in his seat.
"There's a convict escaped from Princetown, sir. He's been out three days now, and the warders watch every road and every station, but they've had no sight of him yet. The farmers about here don't like it, sir, and that's a fact."
"Well, I understand that they get five pounds if they can give
"Yes, sir, but the chance of five pounds is but a poor thing compared to the chance of having your throat cut. You see, it isn't like any ordinary convict. This is a man that would stick at nothing."
"Who is he, then?"
"It is Selden, the Notting Hill murderer."
I remembered the case well, for it was one in which Holmes had taken an interest on account of the peculiar ferocity of the crime and the wanton brutality which had marked all the actions of the assassin. The commutation of his death sentence had been due to some doubts as to his complete sanity, so atrocious was his conduct. Our wagonette had topped a rise and in front of us rose the huge expanse of the moor, mottled with gnarled and craggy cairns and tors. A cold wind swept down from it and set us shivering. Somewhere there, on that desolate plain, was lurking this fiendish man, hiding in a burrow like a wild beast, his heart full of malignancy against the whole race which had cast him out. It needed but this to complete the grim suggestiveness of the barren waste, the chilling wind, and the darkling sky. Even Baskerville fell silent and pulled his overcoat more closely around him.
We had left the fertile country behind and beneath us. We looked back on it now, the slanting rays of a low sun turning the streams to threads of gold and glowing on the red earth new turned by the plough and the broad tangle of the woodlands. The road in front of us grew bleaker and wilder over huge russet and olive slopes, sprinkled with giant boulders. Now and then we passed a moorland cottage, walled and roofed with stone, with no creeper to break its harsh outline. Suddenly we looked down into a cuplike depression, patched with stunted oaks and fir which had been twisted and bent by the fury of years of storm. Two high, narrow towers rose over the trees. The driver pointed with his whip.
"Baskerville Hall," said he." (Arthur Conan Doyle. The Hound of the Baskervilles, 1902).

"Позади расстилавшихся перед нашими глазами квадратов зеленых полей и узкой изогнутой полосы леса возвышался серый угрюмый холм. Его странная зубчатая вершина неясно обрисовывалась в туманной дали, напоминая собою сказочные ландшафты, которые случается видеть разве только во сне.
Бэскервиль долгое время молча глядел в окно, и я видел по его сосредоточенному лицу, как много означало для него это странное место, которым так давно уже владели его предки и которое представляло из себя памятник стольких кровавых драм. Несмотря на простое платье и американский акцент этого человека, сидевшего в углу прозаического вагонного купе, достаточно было одного взгляда на его смуглое и выразительное лицо, чтобы узнать в нем достойного потомка целого ряда горячих, властных и гордых людей. В его густых бровях, тонких, подвижных ноздрях и карих глазах выражались гордость, смелость и энергия. Если нам и предстояло трудное и опасное следствие на болотах, то, по крайней мере, стоило рискнуть из-за человека, в котором я не сомневался найти смелого товарища.
Поезд остановился на небольшой полустанции, на которой мы все и вышли. В другую ее сторону, за низкой белой решеткой, нас ожидал шарабан, запряженный парой жеребцов.
Наш приезд был, повидимому, необыкновенным событием; начальник станции и носильщики тотчас окружили нас, предлагая вынести багаж. Это был тихий и спокойный уголок, так что меня чрезвычайно удивило присутствие здесь двух солдат в темных мундирах, стоявших у ворот и опиравшихся на короткие винтовки. Они проводили нас внимательным взглядом, когда мы проходили мимо. Кучер, небольшой человек с суровым лицом, поклонился сэру Генри Бэскервилю, и через несколько минут мы уже мчались по широкой белой дороге. С обеих сторон мимо нас замелькали волнистые пастбища, а из густой зеленой листвы выглядывали остроконечные крыши старых домов. Впрочем, вся эта мирная картина нарушалась резкой, извилистой полосой болот, выделявшейся черным пятном на фоне вечернего неба и прерываемой местами зубчатыми мрачными холмами. Шарабан свернул в сторону, и мы стали подниматься по извилистой, изрытой колеями, проселочной дороге, пролегавшей между двумя рядами больших поросших мхом и широколистными папоротниками насыпей. Бронзовые листья и пятнистый терновник блестели в лучах заходящего солнца. Продолжая подниматься, мы проехали через узкий гранитный мостик вдоль шумного ручья, с пеной и грохотом протекавшего между серыми глыбами камней.
Далее дорога и ручей сворачивали в долину, покрытую старыми дубами и елями. При всяком повороте у Бэскервиля вырывались восклицания восхищения; он внимательно оглядывался по сторонам и задавал бесчисленные вопросы.
Все казалось ему прекрасным, тогда как мне чудился грустный оттенок в этой природе, напоминавшей о близком конце года. Желтые листья пестрым ковром покрывали дорогу, сыпались на нас и заглушали шум наших колес. Эти грустные, как мне казалось, дары природы, устилали путь возвращавшегося наследника Бэскервиля.
- Однако, - воскликнул д-р Мортимер, - что это такое?
Перед нами расстилалась наиболее возвышенная часть болот, вся покрытая вереском; на самой середине, подобно статуе на пьедестале во весь рост, отчетливо обрисовывалась строгая, мрачная фигура солдата верхом, с винтовкой наготове. Он наблюдал за дорогой, по которой мы ехали.
- Что это означает, Перкинс? – спросил д-р Мортимер.
Кучер полуобернулся на козлах.
- Из Принстоуна бежал преступник, сэр. Вот уже три дня, как его ищут по всем дорогам и станциям, и все напрасно. Окрестные фермеры очень встревожены, сэр, могу вас в этом уверить.
- Я слышал, что тот, кто в этих случаях может доставить какие-нибудь сведения, получает пять фунтов.
- Так точно, сэр, но надежда получить пять фунтов ничто в сравнении со страхом быть зарезанным. Это ведь не простой преступник; это человек, который ни перед чем не остановится.
- Кто же это?
- Это Сельден, убийца из Ноттинг-Гилля.
Я хорошо помнил этот случай. Хольмс особенно им интересовался вследствие зверского ухищрения и необыкновенной жестокости преступления. Убийца был избавлен от смертного приговора только благодаря сомнению в здравом его рассудке, так ужасны были его поступки.
Экипаж наш въехал на пригорок, с которого открывался вид на громадное пространство болот, однообразие которых нарушалось только разбросанными тут и там зубчатыми, утесистыми каменными глыбами и сопками. Мы вздрогнули от холодного, резкого ветра, подувшего на нас с болот.
Где-то в этой пустынной равнине находился человек, скрывавшийся, как дикий зверь, в какой-нибудь норе, со злобой в душе против всего человечества, выкинувшего его из своей среды. Это сознание дополнило тяжелое впечатление, произведенное на нас бесплодной пустыней, холодным, пронизывающим ветром и надвигавшимися сумерками. Даже Бэскервиль замолк и плотнее закутался в свое пальто.
Плодородная часть страны осталась внизу и позади нас. Мы оглянулись на ручьи, превращенные косыми лучами солнца в золотые нити, сверкавшие среди свежевспаханной красноватой земли и густой зелени лесов. Дорога впереди нас становилась все чернее и пустыннее, проходя над громадными бурыми откосами с разбросанными по ним каменными громадами.
От времени до времени мы проезжали мимо лежащих на болотах коттэджей, окруженных каменной стеной и крытых камнем же. Ни малейшая зелень не нарушала их строгого однообразия. Внезапно перед нами открылся вид на котловину в форме чашки, поросшую старыми искривленными от времени и бурь дубами и елями. Над деревьями возвышались две высокие узкие башни. Кучер указал на них кнутом.
- Бэскервильский замок, - сказал он." (Перевод с английского А. Т., 1902. Источник: А. Конан-Дойль. Бэскервильская собака. Еще одно приключение Шерлока Хольмса//Вестник иностранной литературы, 1902. - №№ 1, с.161-202, № 2, с.148-172, № 3, с.172-198, № 5, с.63-86 ).

"Над зелеными квадратами полей и кривою линиею невысокого леса возвышался вдали серый печальный холм, увенчанный странною зубчатою верхушкою, производивший впечатление какого-то мрачного фантастического пейзажа, видного в отдалении, как бы во сне. Баскервиль долго сидел молча и пристально смотрел на него, а я между тем читал на его оживленном лице, какое значение имеет для него этот первый взгляд на странное место, где люди его крови так долго властвовали. Американец с виду, он сидел в углу прозаического вагона, а между тем, смотря на его выразительные черты, я чувствовал более чем когда-либо, какой он истинный потомок длинного ряда чистокровных, пылких и властолюбивых людей. Его густые брови, его тонкие подвижные ноздри, его большие карие глаза выражали гордость, мужество и силу. Если на проклятом болоте нас встретит затруднение или опасность, можно, по крайней мере, быть уверенным, что он такой товарищ, для которого стоит идти на риск с уверенностью, что он разделят его.
Поезд остановился у маленькой станции, и мы все вышли. За низкою белою оградою ожидал нас шарабан, запряженный парою жеребцов. Наш приезд составлял, по-видимому, событие, потому что и начальник станции, и носильщики собрались вокруг нас, чтобы вынести наш багаж. Местечко было хорошенькое, но простое, деревенское, и я был удивлен, что у ворот стояли два солдата в темных мундирах; они опирались на короткие винтовки и пристально смотрели на нас, когда мы проходили. Кучер, человечек с грубым суровым лицом, поклонился сэру Генри Баскервилю, и, усевшись в экипаж, мы быстро полетели по широкой белой дороге. С обеих сторон развертывались пастбища, и старые дома с остроконечными крышами выглядывали из-за густой зелени, но за этим мирным, залитым солнцем, пейзажем беспрерывно выделялась пятном на вечернем небе длинная мрачная извилистая полоса болота, перерезанная зубчатыми угрюмыми холмами.
Шарабан повернул на проселочную дорогу, глубоко изрытую колеями, с высокими насыпями по обеим сторонам, поросшими мокрым мохом, жирным папоротником и терновником, многочисленные ягоды которого блестели при свете заходящего солнца. Постоянно подымаясь, мы переехали по узкому гранитному мосту и продолжали путь вдоль шумного потока, который, пенясь и бушуя, стремительно несся между серыми камнями. И дорога и поток шли, извиваясь по долине, густо поросшей старыми дубами и елями. При каждом повороте Баскервиль издавал возглас восхищения, жадно осматривал все кругом и предлагал бесчисленные вопросы. На его взгляд все было красиво, но мне казалось, что на этой местности лежит грустная тень и что она очень резко носит отпечаток печальной поры года. Желтые листья покрывали тропинки и осыпали нас. Шум наших колес заглушался густым слоем гниющей растительности, и я подумал, что грустные дары бросает природа под колеса возвращающегося наследника Баскервилей.
— Это что такое? — воскликнул доктор Мортимер.
Перед нами открылась круглая возвышенность, покрытая вереском, — выдающаяся часть болота. На ее вершине резко и отчетливо, как статуя, выделялся верховой, темный и мрачный, с винтовкою наготове. Он наблюдал за дорогою, по которой мы ехали.
— Что это такое, Перкинс? — спросил доктор Мортимер.
Наш кучер повернулся вполоборота и ответил:
— Из Принцтаунской тюрьмы убежал преступник, сэр. С тех пор прошло уже три дня, и стражи стерегут все дороги и все станции, но не заметили еще никаких следов его. Здешним фермерам это не нравится, сэр, могу вас уверить.
— Но я полагаю, что они получат пять фунтов, если доставят сведения о нем.
— Да, сэр, но возможность получить пять фунтов плохое утешение при возможности, что вам перережут горло. Ведь это не обыкновенный заключенный. Это человек, который ни перед чем не остановится.
— Кто же это такой?
— Это Сельден, ноттингхильский убийца.
Я помнил его дело, потому что им заинтересовался Холмс вследствие исключительного зверства преступления и бесстыдной грубости, какою были отмечены все действия убийцы. Замена смертной казни заключением произошла вследствие сомнения в здравости его рассудка, настолько поведение его было ужасно. Наш шарабан поднялся на вершину, откуда открылось перед нашими глазами громадное пространство болота, испещренное огромными каменными глыбами и неровными вершинами. С этого болота подул на нас холодный ветер, от которого нас проняла дрожь. Где-то там, на этой мрачной равнине, прячется ужасный человек, зарывшись в нору, как дикий зверь, с сердцем, полным злобы против человечества, изгнавшего его. Недоставало только этого для полноты мрачного впечатления, производимого пустынею, пронизывающим ветром и потемневшим небом. Даже Баскервиль умолк и плотнее завернулся в свое пальто.
Мы оставили за собою плодородную местность. Мы теперь оглядывались на нее, а косые лучи заходящего солнца обращали ручьи в золотые нити, заставляли ярко гореть красную вновь вспаханную землю, и широкую гирлянду лесов. Впереди нас дорога становилась все более мрачною и дикою, проходя над громадными бурыми откосами, осыпанными исполинскими каменьями. По временам мы проезжали мимо какого-нибудь коттеджа на болоте с каменными стенами и крышею, без всяких вьющихся растений, которые бы смягчали их резкие очертания. Вдруг мы заглянули в чашеобразное углубление с разбросанными по нем чахлыми дубами и елями, исковерканными и согнутыми многолетними свирепыми бурями. Над деревьями возвышались две узкие башни. Кучер указал на них кнутом и сказал:
— Баскервиль-голль." (Перевод Е. Н. Ломиковской, 1902. Источник: А. Конан-Дойль. Собака Баскервилей. Приключение Шерлока Холмса//Новый журнал иностранной литературы, искусства и науки. - СПб. - 1902. - № 5.).

"Вдали, повыше зеленых квадратных полей, и по извилистой линии низкорослого леса, возвышался серый, печального вида холм с оригинальной зубчатой вершиною. В общем, это был несколько мрачный и фантастический пейзаж, мелькавший перед окнами как бы во сне. Баскервилль молча, долго и пристально вглядывался в него. Ясно видно было по его оживленному лицу, какое впечатление вызвало в нем картина этой своеобразной местности, где так давно господствовали его предки. Американец по внешности и акценту, он сидел спокойно в углу прозаического вагона, однако, глядя на его выразительные черты лица, я живо чувствовал в нем истого потомка длинного ряда чистокровных, пылких и властолюбивых людей. Густые брови, тонкие трепещущие ноздри и большие карие глаза дышали гордостью, мужеством и силой. Если на ужасном болоте придется нам испытать опасность и встретить затруднение, то он сумеет твердо постоять за себя.
Около маленькой станции поезд остановился, и мы вышли из вагона. Позади низенького белого забора виднелся поджидавший нас шарабан, запряженный парой жеребцов. Прибытие наше, очевидно, представляло собою событие, так как начальник станции и все обступили нас, спеша вынести наш багаж. Это было красивенькое, простое деревенское местечко. Я был изумлен, когда увидел у ворот двух солдат в темных мундирах, опиравшихся на короткие карабины. Они очень пристально смотрели на нас, когда мы проходили мимо. Кучер, приземистый человек с грубоватым лицом, почтительно приветствовал сэра Генри, сел на козлы, и мы, усевшись в экипаж, быстро помчались по широкой белесоватой дороге. С двух сторон дороги мелькали перед нами пастбища, и из-за зелени деревьев виднелись старые домики с остроконечными крышами, а далее, за этой мирной, красивой картиной, освещенной яркими лучами солнца, мрачно выделялось болото, пересеченное кое-где неприглядными зубчатыми холмами.
Шарабан выехал на проселочную дорогу. Продолжая подниматься вверх, мы наконец проехали узкий гранитный мост и поехали далее по дороге возле бурливого потока. Шумя и пенясь, он стремительно низвергался, огибая серые камни. Как поток, так и дорога извивались вдоль по долине, всюду покрытой старыми дубами и елями. Баскервилль при каждом повороте выражал возгласами свое восхищение и внимательно осматривал все кругом, предлагая вопрос за вопросом. По его мнению, все было чрезвычайно красиво, но я далеко не разделял его убеждений. Мне казалось, что на всей этой местности лежит какой-то печальный, грустный оттенок, и что она представляет собою картину печальной поры года. Тропинки покрыты были желтыми листьями, которые нередко сыпались на нас. Толстый слой гниющей растительности заглушал по дороге шум наших колес, и мне пришло на мысль, что Природа рассыпает печальные дары под колеса экипажа возвратившегося наследника Баскервиллей.
- Что бы это такое значило? – воскликнул вдруг доктор Мортимер.
Круглая возвышенность, покрытая вереском, открылась перед нами среди выдающейся части болота. На вершине ее мы увидали всадника. Он выделялся в воздухе резко и отчетливо, как статуя на пьедестале, мрачный и безмолвный, с винтовкой наготове. Заметно было, что он наблюдал за дорогой, по которой мы проезжали.
- Что это значит, Перкинс? – спросил кучера доктор Мортимер.
Возница, повернувшись немного в нашу сторону, пояснил:
- Вот, видите ли, сэр, из принстаунской тюрьмы убежал преступник. Это случилось три дня тому назад, и с тех пор стража стережет все дороги и все станции, но еще никто не заметил никаких следов преступника. Могу вас уверить, сэр, что здешним фермерам это очень не нравится.
- Но сколько мне известно, они получат пять фунтов, если доставят сведения о преступнике.
- Положим, сэр, но едва ли возможность получить пять фунтов может служить достаточным утешением при возможности оказаться с перерезанным горлом. Это ведь не то, что какой-нибудь заурядный преступник. Этот человек на все способен.
- Кто же это?
- Это известный ноттингхилльский убийца Сельден.
Мне известно было это дело, так как им интересовался Холмс в силу необычайного зверства преступления и бесстыдной грубости, отличавшей все действия злодея. Только потому, что сомневались в здравом рассудке преступника и предполагали его невменяемость, смертная казнь была заменена пожизненным тюремным заключением.
Шарабан поднялся на вершину холма, откуда предстало на громадное расстояние тянущееся болото, на котором местами торчали громадные каменные глыбы. С болота подул на нас холодный ветер. Там, где-то в этой мрачной трясине, прячется внушающий ужас человек, забравшись в нору, как зверь, преисполненный дикой злобы против всего человечества. Это окончательно усилило мрачное впечатление, производимое серой пустыней, пронизывающим ветром и омраченным тучами небом. Даже Баскервилль стал молчалив и плотнее застегнул свое пальто.
Позади за нами еще виднелась плодородная местность; поглядывая на нее, мы видели, как под косо падавшими лучами солнца ручьи казались золотыми нитями, и золотом отливала свежевспаханная красноватая земля и зеленую широкая гирлянда лесов. А впереди нас дорога становилась все более и более мрачной и неприветливой, проходя над громадными сероватыми откосами, образованными обвалившимися камнями громадных размеров. Изредка мы проезжали мимо коттэджа с каменными стенами и крышей; не видно было ни малейших признаков каких-либо вьющихся растений, так что ничто не смягчало резких очертаний этих построек. Вдруг мы въехали в чашеобразное углубление, в котором кое-где разбросаны были захиревшие дубы и ели, в течение многих лет исковерканные и согнутые свирепыми бурями. Среди деревьев высились две узкие башни. Кучер, указывая на них бичом, промолвил:
- А вот и Баскервилль-Холл." (Перевод Н. Н. Мазуренко. Источник: Конан-Дойль. Легенда о собаке Баскервиллей//Приключения сыщика Шерлока Холмса: Знак четырех. [Легенда о собаке Баскервиллей]. - Санкт-Петербург: Вестник полиции, 1908.).

«Мы выглянули въ окно. Вдалекѣ, за зеленью луговъ и лѣса, виднѣлась сѣрая, меланхолическая гора, съ странной, щетинистой вершиной. Очертанія горы были неясны и расплывчаты, и ландшафтъ имѣлъ въ себѣ что-то фантастическое, казался точно сномъ. Баскервиль долго смотрѣлъ на открывшуюся передъ нимъ картину, и, по выраженію его лица, я понялъ, какъ дорога ему эта мѣстность, гдѣ такъ долго господствовали его предки,

Я глядѣлъ на него съ удивленіемъ. Этотъ человѣкъ, несмотря на прозаическую жакетку, обле­кавшую его, несмотря на американскій акцентъ, остался достойнымъ потомкомъ гордой и властолюбивой фамиліи Баскервилей. Густыя брови, чув­ственный ноздри и большіе, какъ у газели, глаза говорили о гордости, смѣлости и силѣ. Пусть эта степь угрожаетъ намъ опасностями! Для такого товарища можно рискнуть и жизнью. На одномъ изъ маленькихъ полустанковъ мы вышли. Около бѣлаго забора стояла коляска, запряженная парою лошадей. Нашъ пріѣздъ былъ, очевидно, великимъ событіемъ. Начальникъ станціи и носильщики бро­сились къ намъ, наперерывъ предлагая услуги. Выходя изъ воротъ, мы увидали двухъ людей въ черной формѣ, похожихъ на солдатъ. Они стояли, опершись на короткія винтовки, и пристально гля-дѣли на насъ. Это меня несколько удивило. Зачѣмъ стража въ этой, повидимому, совершенно мирной мѣстности? Кучеръ, невысокій парень, съ грубоватымъ лицомъ, напоминавшемъ сучковатое дерево, привѣтствовалъ сэра Генри. Черезъ не­сколько минутъ мы уже мчались по широкой бѣлой дорогѣ, по обѣимъ сторонамъ которой вились зеленыя пастбища. Старые домики, крытые чере­пицей, выглядывали на насъ изъ-за деревьевъ. Картина представлялась намъ восхитительной. Но изъ-за этого смѣющагося и освѣщеннаго лучами солнца пейзажа, на насъ мрачно посматривала по временамъ угрюмая степь. На горизонтѣ, время отъ времени, показывались щетинистыя и зловѣщія горы. Коляска свернула въ проселокъ. Дорога пошла трудная, изрытая. По обѣямъ ея сторонамъ высокія насыпи были покрыты мохомъ и папортниками. Кусты терновника засверкали, какъ бронза, подъ лучами заходящаго солнца. Дорога пошла въ гору. Вотъ узкій мостъ изъ гранита. Внизу быстро несется рѣка, волны ея пѣнятся и ревутъ, мчась между сѣрыми валунами. Дорога пошла вдоль бе­рега по лощинѣ, покрытой дубомъ и хвоями. Ба­скервиль оживился. Онъ, то и дѣло, издавалъ восхищенный восклицанія и, жадно глядя кругомъ, задавалъ кучеру безчисленные вопросы. Здѣсь, на родинѣ, все казалось ему прекраснымъ. Иныя чувства испытывалъ я. Картины, развер­тывающаяся передо мною, наводили меланхолію. Чувствовалось приближеніе осени. Желтые листья устилали луга, по временамъ ихъ вздымалъ вѣтеръ, и они летѣли на дорогу, усыпая ее мѣстами такъ густо, что стукъ колесъ нашего экипажа за­глушался. Увядшіе листья! Жалкій подарокъ при­роды возвращающемуся наслѣднику Баскервиля.

— Эге, это что такое?— воскликнулъ докторъ Мортимеръ.

Степь была недалеко отъ насъ. На вершинѣ одной изъ горъ, неподвижный, какъ статуя на пьедесталѣ, виднѣлся всадникъ съ винтовкою въ рукѣ. На его обязанности была, очевидно, охрана дороги, по которой мы ѣхали.

— Что такое, Перкинсъ? — спросилъ Морти­меръ.

Кучеръ обернулся къ намъ.

— Это, изволите ли видѣть, каторжникъ, ко­торый убѣжалъ изъ Принцъ-Тауна. Три дня уже какъ убѣжалъ. Вотъ, тюремщики и гоняются за нимъ, подстерегаютъ его повсюду. Но только до сихъ поръ еще не нашли. Наши крестьяне, изво­лите ли видѣть, не большіе охотники ловить каторжниковъ.

- Но, если я не ошибаюсь, за его поимку на­значено пять фунтовъ награды?

- Такъ-то оно такъ, да кто же изъ-за пяти фунтовъ согласится свое горло подставлять подъ ножикъ? Это, сударь, не обыкновенный каторжникъ, этотъ не постоитъ ни передъ чѣмъ.

— Кто же это такой?

— Это Сэльденъ, изъ Нотингъ-Гиля, убійца.

Имя это было мнѣ знакомо. Одно время Гольмсъ интересовался дѣломъ Сэльдена. Всѣ дѣйствія пре­ступника были отмѣчены необыкновенной, пора­зительной свирѣпостью. Если Сэльденъ избѣжалъ смертной казни, то только потому, что судьи со­мневались въ его умственныхъ способностяхъ. Нормальный человѣкъ не могъ бы дѣлать то, что дѣлалъ этотъ человѣкъ. Между тѣмъ, нашъ экипажъ поднялся на гору, и степь открылась передъ нами во всей ея красотѣ. Холодный вѣтеръ дулъ отсюда и заставлялъ насъ дрожать. Конечно, тамъ, въ этой унылой равнинѣ, скрывался этотъ злой человѣкъ. сидя въ какой-нибудь норѣ, подобно ди­кому животному. Въ его сердцѣ кипитъ злоба и ненависть ко всему, отвергшему его, роду челове­ческому. Темнѣющее небо, холодный вѣтеръ, без­отрадныя картины степи и близость этого страшнаго существа! Даже Баскервиль смолкъ, и мы угрюмо сидѣли, закутавшись въ свои пальто. Ве­селая картина плодоносной страны осталась далеко за нами. Я обернулся и взглянулъ на нее въ по­следнiй разъ. Подъ косыми лучами, совсѣмъ низко спустившагося солнца, сверкали нитки золота. Это были воды далекой рѣки. Я различалъ крас­ную свѣжевспаханную землю и узенькую гирлянду лѣса. Мы въѣзжали въ царство холода. По обѣимъ сторонамъ рыжевато-бурые и оливковые откосы, усѣянные крупными валунами. Изрѣдка дома жи­телей степи, стѣны и крыши ихъ сдѣланы изъ камня. Видъ безотрадный и грустный.

Вдругъ изъ-за темной зелени дубовъ и хвои, на насъ выглянули двѣ высокихъ и узкихъ башни.

— Баскервильскій замокъ, — сказалъ кучеръ.» (Перевод Н. Д. Облеухова, 1903. Источник: А. Конан-Дойль. Баскервильская собака /Перевод Н. Д. Облеухова. 2-е изд. - М.: Издание Д.П. Ефимова, 1906. - 240 с.).